Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

2

часы по двору  проносилась  команда: "Пошел  за кипятком!", "Пошел за  хлебом!",  "Обедать  пошел!",  "По-шо-ол, расходись по  камерам!" Выпускали  на время подследственных из строгого  одиночного  заключения  или каторжников в цепях. Последние еще  солиднее прохаживались по коридору: цепи уже,  несомненно,  налагали это  обязательство. Под вечер где-то  на третьем дворе раздавался  звонок: приближалась  "поверка".  Ежедневно в  семь  часов смотритель или его  помощник обходили с караульным офицером и конвоем солдат все камеры, считая заключенных.

        Так проходил день в "подследственном отделении".

        ...Раз,  два,  три, четыре...--  гулко  раздавался по  временам сильный стук. Это Яшка тревожил чуткую тишину коридора.  Среди этой  тишины, на фоне бесшумной,  подавленной  жизни,    его    удары,    резкие,  бешено-отчетливые, непокорные,  составляли  какой-то  странный, режущий, неприятный контраст. Я вспомнил, как  маленький  "старший"  съежился, заслышав эти удары. Нарушение обычного безмолвия этой скорбной обители, казавшееся даже мне, постороннему, диссонансом, должно было особенно резать ухо "начальства".

        Не знаю,  зачем,  собственно, понадобилось мне считать  эти удары. Раз, два,  три...  около шести  стук усиливался; семь, восемь,  девять...-- стоял сплошной  гул,  затем  на  одиннадцати,  редко  на  двенадцати,  звук  резко обрывался. В это мгновение у меня являлось в правой ноге мимолетное ощущение ноющей боли. Мне казалось, что Яшка прекращал свой стук именно от такой боли в ноге. Через несколько секунд  раздавалось еще пять-шесть ударов, и затем в коридоре  наступала    напряженная  тишь,  или  же  угрюмое    ворчание  Якова смешивалось со скорбными выкрикиваниями еврея.

        Чаще других приходилось дежурить  в нашем коридоре старику надзирателю, давно,  по-видимому, свыкшемуся с тюрьмой и ее обитателями. Казалось, старик обрел  на  этом  месте то  особого  рода  душевное  равновесие, которое  так облегчает  жизнь  и  сношения с людьми  во  всякой  профессии.  Он имел  вид человека, обладающего обстоятельным миросозерцанием, был  философски спокоен и неизменно равнодушен, никогда не возвышал голоса, не бранил арестантов, не стеснял  их без  нужды. Он  был  надзиратель,--  это было  его  общественное положение,  налагавшее    на    него    известные    обязанности.  Другие    были арестанты,-- это  опять  их  общественное  положение,  также  сопряженное  с обязанностями. Каждый  должен исполнять  свои обязанности, что значит: "веди себя  с толком,  поступай  благородно,  то  есть  не  попадай  на  замечание начальства".  Таковы  были основы его  философии, и он сумел  провести  их в жизнь подведомственного ему  "отделения".  Главное нравственное правило: "не попадай  на замечание"  -- проникало во  все детали  этой  жизни. Сам старик Михеич двигался и действовал, не торопясь, как хорошо рассчитанная машина. Я никогда  не видел,  чтоб он препирался с арестантом  из  одиночки, когда тот просился  "до ветру", как  это делали  другие надзиратели. Он просто шел  на стук и отпирал двери. Зато, если Михеич отказывал в каком-нибудь облегчении, значит,  у  него  была  резонная  причина,    имеющая  отношение  к  близости начальственного  ока,  и  отказ  был всегда  решительный,  безапелляционный. Когда, бывало, старый Михеич сидел на окне коридора и дремал, при чем из-под его папахи, вечно нахлобученной на самые брови, виднелись концы длинных усов и ястребиного носа, тихо и благосклонно "клевавшего"  в спокойной дремоте, в коридоре  подследственных  воцарялась  непринужденность  и  даже    некоторая развязность, конечно,  в  возможных  для  этого  места  пределах.  Арестанты франтовато ходили с папиросами в зубах мимо философа-начальника,

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту