Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

5

стучал ружьём и кричал:

            -- Башня, перестань петь! Башня! Тебе говорят: перестань!

            Если это заклинание не действовало, на сцену являлся помощник начальника, и кого-нибудь из людей, ждущих казни, вдобавок сажали в карцер...

            Карцер -- тёмная коробка, помещающаяся прямо под тюремной церковью, низкая, сырая, холодная, с отвратительным воздухом. Многих после трёх-четырёх дней заключения из карцера выносили на рогожках прямо в больницу.

            В башнях порой в одиночку, иногда группами люди ждут приговоров или их исполнения... Ждут дни, недели, иногда месяцы, каждый вечер спрашивая себя, увидят ли они завтрашнее утро. В прежнее, ещё недавнее, "доконституционное" время один военный судья говорил мне, что продолжительная отсрочка казни являлась огромным шансом за её отмену: нельзя казнить человека, пережившего такой продолжительный ужас, хуже самой смерти. Теперь этими психологическими тонкостями не считаются...

           

         

      III

      БУДНИ СМЕРТНИКОВ

           

            Всем ещё памятно то одушевление, с которым шли на смерть приговорённые к казни или расстреливаемые без суда в первом периоде нашей "революции". Так умирали интеллигентные люди, молодые девушки, железнодорожные рабочие, матросы. Группа матросов, восставших вместе с лейтенантом Шмидтом, шла на казнь дружным строем и пела известную народную рекрутскую песню:

           

            Последний радостный денёчек

            Гуляю с вами я, друзья!

            А завтра рано чуть светочек

            Заплачет вся моя семья...

           

            В этом зрелище было столько одушевления и веры в значение жизни перед лицом неизбежной смерти, что, говорят, эта песня на юге приобрела значение "Марсельезы".

            Теперь многое изменилось, и по мере того, как смертная казнь превратилась в будничное бытовое явление, от неё удаляется и обволакивавшее её прежде одушевление. Должно быть, труднее умирать за то, за что люди так часто умирают в наше время.

            Впрочем, наш корреспондент отмечает, что в первые дни после приговора многие смертники чувствуют себя сравнительно бодро. В свои мрачные башенные камеры они вносят ещё возбуждение недавней борьбы, полной если не возвышенных, то сильных ощущений и крайнего напряжения нервов. Суд и приговор -- только последний размах той же волны. В большинстве писем, относящихся к первым дням после приговора, звучит ещё своеобразная бодрость, даже ирония. Иные из этих писем чрезвычайно характерны, и мы приведём их в тех отрывках, какие даёт нам наш корреспондент.

            "Я напишу вам, -- так начинается одно письмо, но предупреждаю, что я человек малограмотный, неразвитой и малоначитанный. Я чувствую себя очень хорошо . Смерть для меня ничто. Я знал, что это рано или поздно, но должно быть. Я был уверен на воле, что меня повесят или застрелят где-нибудь на деле. Так вот, товарищ, может ли мне казаться страшной смерть? Да, конечно, ничуть. Я не знаю, как другие, но до суда и после суда я был в одном настроении. Только обидно: со мной приговорили одного невиновного. Я в суде не утерпел и крикнул судьям... За это мне попало от "сознательного конвоя"..."

            Ещё через некоторое время тот же автор писал: "Вы спрашиваете, как я провожу время. Определить трудно.

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту