Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

11

мягко, а костистому жестко и на перине. А  такого шероховатого человека, как вы, я еще, признаться, и не видывал...

        Таким образом, разговор тогда кончился немного кисло...

        Теперь с  лозищанами на корабле плыл  еще,  чех,  человек уже старый  и невеселый, но приятный. Его выписал сын, который хорошо устроился в Америке. Старик ехал, но, по его словам, лучше было бы, если бы  сын хорошо устроился на  родине.  Тогда  бы и  ехать незачем. Чешская речь все-таки,  славянская. Поляку  могло показаться,  что это он говорит по-русски, а  русскому  -- что по-польски.  Наши же лозищане говорили  на волынском наречии: не по-русски и не по-польски, да не  совсем  и по-украински, а всех  трех  языков  намешано понемногу. Поэтому им было  легче.  Дыма, к тому же -- человек,  битый не  в темя, разговорился скоро.  Где нехватало языка, он  помогал себе и руками, и головой, и ногами. Где щелкнет, где  причмокнет, где хлопнет рукой, -- одним словом, как-то  скоро  стали они с чехом приятели. А чех говорит по-немецки, значит, можно было кое-что узнать через него и от немцев. А уже через немцев -- и от англичан...

        Вот,  когда ветер стихал, и  погода становилась яснее,  Дыму  и  других отпускала  болезнь,  и  становилось  на  пароходе  веселее. Тогда  пассажиры третьего класса  выползали  на  носовую  палубу, долговязый венгерец начинал играть  на  дудке,  молодой  немец  на  скрипке,  а молодежь брала  шведских барышень за талью и кружилась, обходя осторожно канаты и цепи. И над океаном неслись далеко  звуки  музыки, а  волна подпевала и  шаловливо кидала кверху белую  пену  и  брызги,  и  дельфины  скакали,  обгоняя корабль.  А  на душе становилось и весело, и грустно.

        В  это время Дыма с чехом усаживались где-нибудь в уголке, брали к себе еще англичанина или знающего немца, и Дыма  учился разговаривать. Англичанин говорил  немцу, немец  -- чеху,  а  уж  чех  передавал  Дыме. Прежде  всего, разумеется,  он  выучился  американскому  счету и  затверживал  его, загибая пальцы. Потом узнал,  как называть хлеб и  воду,  потом  плуг и лошадь, дом, колодезь, церковь. И все списывал на бумажке и твердил про себя. Он старался обучить  и Матвея, но тому давалось  трудно.  Только  и  выучил по-английски "три", -- потому что у них три называется по-нашему. А потом у  старого чеха Дыма тоже спросил, что такое свобода. Это, говорит, сделана у них на острове такая медная фигура. Стоит выше  самых высоких домов и церквей, подняла руку кверху. А в руке --  факел, такой огромный, что светит далеко в море. Внутри лестница,  --  и можно войти в голову,  и в руку, и даже на верхушку факела. Вечером зажигают огонь во лбу и около факела, и тогда  выходит сияние, точно от месяца и даже много ярче. И называется эта медная женщина -- свобода.

        Дыма передал этот разговор Матвею, но обоим казалось, что  это опять не то:    один    говорит:    "раут  горло",    другой  говорит:  "фигура,  которая светится"...  А Матвею почему-то вспоминался все старый дед Лозинский-Шуляк, который подарил  ему библию.  Старик умер, когда Матвей еще был ребенком; но ему вспоминались  какие-то  смутные  рассказы деда  о старине,  о  войнах, о Запорожьи, где-то в степях на Днепре... И теперь,

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту