Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

32

говорит наш автор и в заключение приводит следующее замечательное письмо "очевидца", каждое слово которого есть непосредственное впечатление и от каждого слова веет эпической правдивостью и глубокою, спокойною печалью:

            "Я спал очень крепко. Но при первых криках, несущихся откуда-то издалека, я проснулся и, ещё не сознавая отчётливо, что значат эти крики, как-то сразу понял, что опять началось то ужасное, что тяжёлым кошмаром висело над нами уже несколько ночей. Каждый вечер мы ожидали наступления этого ужасного, и когда оно началось, то всем нам показалось невероятным, что безумное дело готово свершиться у всех перед глазами. Но крики, ужасные, рыдающие крики неслись в звонкой тишине, и у меня вдруг появилась сумасшедшая уверенность, что кричат они, уже сгибшие в прошлый раз, что каждую ночь будут проходить они по гулкому коридору, приходить и кричать нам и всем тем, кто спит спокойно там, в холодном равнодушном городе, за тюремными стенами, о наступившем ужасе.

            За дверью камеры слышится топот ног, смутный говор, непонятная возня, и вдруг чей-то резкий надтреснутый голос отчётливо крикнул: "Дай ему! Дай ему! Что орёт!" И затем крики смолкли, и где-то внизу стукнула дверь. Я подбежал к окну. В камерах зимние рамы ещё не вставлены, и замёрзшие окна мертвенно смотрят в нашу камеру. Но кусочек стекла у самого подоконника остался незамёрзшим, и я по-прежнему припал к подоконнику и стал смотреть на освещённый двор. Ещё раз стукнула где-то дверь, и наступила жуткая мёртвая тишина. Она казалась бесконечной, и я уже готов был подумать, что они прошли где-то другими дверями на роковой дворик, но на освещённом электрической лампочкой дворе сразу появилась густая толпа. Она быстро подошла к калитке, и, странно размахивая руками, среди одетых в чёрное надзирателей быстро шёл по двору одетый в арестантскую куртку смертный. Отчётливо неслись по двору из толпы опять два голоса -- один сильный и звонкий, другой глухой и слабый, и, сливаясь и перебивая друг друга, в морозном воздухе повисли одни и те же слова: "Товарищи, прощайте! Прощайте, товарищи!" Калитка открылась, смертные вошли туда, толпа надзирателей стала таять, двор опустел, и только три чёрные фигуры, странно качнувшись, быстро бросились обратно в главный корпус. Кончилось или нет? Я подошёл к "волчку" и стал слушать. По-прежнему из всех камер нёсся глухой, сдержанный говор и кашель простуженных людей...

            На площадке, мимо которой проводят смертных, слышались голоса возвратившихся от калитки надзирателей. В камеру доносились обрывки фраз, отдельные слова, но по ним можно было догадаться, что речь идёт о только что совершившемся. "И чего только канителиться? -- заговорил кто-то несколько громче. -- Два человека. Уж сразу бы всех". Голос смолк, и кто-то другой заговорил пониженным голосом, а потом заговорили оба с разу, взволнованно, сопровождая каждое слово грубой, циничной бранью: "Возьми, говорит, зажми ему рот, а не понимает, что он палец откусит". -- "Нет, чудно, -- заговорил опять первый голос, -- первый идёт резво, а второй-то, второй-то... Умора! Как котёнок слепой... Суётся туда-сюда... Уж лучше бы накинуть ему на шею петлю. А то как есть слепой котёнок..."

            И,

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту