Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

17

тоже как будто смутился. Он отодвинулся от меня, стянул горстью шапку с головы и выступил на свет.

            -- Возьмите, что ль, образцы у меня, Митрий Василич?

            В тоне шутника-мастера я не мог разобрать, заискивает он у скупщика или насмехается над ним. Может быть, даже -- для меня он насмехался, для того, к кому обращался,-- заискивал.

            Голова на тонкой шее повернулась к нему, в него уставились черные глаза, глубокие и страстные, и скупщик сказал сдержанно и сухо:

            -- Проходите мимо, не требуется.

            И опять с какою-то странною торопливостью, точно два насторожившиеся зверька, глаза его перебежали в мою сторону.

            Аверьян отошел, почесывая в затылке, между тем как к прилавку опять подходили рабочие.

            -- Сердится все, вот уж которую неделю, -- говорил он мне, останавливаясь невдалеке и озабоченно оглядываясь назад. Было заметно, что гнев этого человека с лисьим лицом и острыми глазами беспокоил даже беззаботного Аверьяна.

            -- Ну, да нам тоже больно-то и наплевать. Не привыкать нам, Щетинкиным, к ихнему гневу.

            Он тряхнул головой и прибавил уже с прежним веселым оттенком в голосе:

            -- Отца-покойника годов десять и к прилавку не допускал.

            -- За что?

            -- Все за язык. Больно, говорит, востры Щетинкины эти, зубасты. Покорность любит... Меня, говорит, мастерством не удивишь, я, говорит, себе из последнего мужика мастера сделаю, а лучшего мастера ни в грош поставлю. У меня своя наука... Да, -- сказано Дужкин, так Дужкин и есть... Гнет не парит, сломает -- не жаль. А уж ежели через руки его прошел, так весь век из его рук и смотрит. И то сказать, -- прибавил кустарь со вздохом, -- нашего брата не научи, мы и хлеба, пожалуй, есть не станем.

            -- Так вы бы, Аверьян Иваныч, язык попридержали... Пошли бы тоже в науку...

            -- То-то вот, говорил раз гусь свиненку: почет нашему брату оказывают, на барский стол на блюде носят. А свиненок и отвечает: тебе пускай почет, а уж мы таковские, и в грязи поваляемся. Отец-покойник, бывало, в сердитый час примется меня трепать. "Оверька, говорит, каторжный! Когда я тебя, проклятого, научу, чтобы ты хорошим господам уважил? Держи, подлая душа, язык за зубами". А я ему: "Ладно, батюшка. Этак же, читал я в книжке, учил старый рак своего подросточка: "Что ты, окаянный, все задом пятишься? Ступай передом". -- "Ну, мол, тятенька, прогуляйся сколько-нибудь сам, а я уж за тобой, не отстану..." Сам таковский был. Сам сколь, бывало, ни укрепляется, все не выдержит. Раз было совсем в милость к Митрию Василичу попал. А наконец загнул-таки словцо... на десять лет после того к Дужкину и ходу не было.

            -- Что же такое он сказал?

            -- Приносит раз образцы. Так и так, Митрий Василия, возьмите-ка замочков. -- "Ладно, мол, Иван Елистратыч. А как цена?" -- "А вот как, -- отец отвечает, -- по семи гривен". -- "Нет, дорого, ноне на двугривенный меньше". -- "Невозможно, мол. Мне обида, а вам, пожалуй, много лишку этак сойдет". Ну, это еще ничего. На это слово Митрий Василич отвечает: "Вы, говорит, мастера и все этак: торговец грабит, торговец лишку берет! А того не сообразите, что торговцу побольше вашего и требуется". -- "Это как?" -- отец спрашивает.

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту