Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

59

В груди  у Матвея что-то дрогнуло. Он понял, что этот человек говорит о нем, о том, кто ходил этой ночью по  парку, несчастный и  бесприютный, как и он, Лозинский, как и все эти люди с истомленными лицами.  О том, кого, как и их всех, выкинул сюда этот  безжалостный город, о том, кто недавно спрашивал у  него о чем-то глухим голосом... О том, кто бродил здесь со своей глубокой тоской и кого теперь уже нет на этом свете.

        Было  слышно, как ветер тихо шелестит листьями, было  слышно, как порой тряхнется  и  глухо ударит  по  ветру своими  складками  огромное  полотнище знамени...  А  речь  человека,  стоявшего выше  всех с  обнаженной  головой, продолжалась, плавная, задушевная и печальная...

        Потом он повернулся и протянул руку к городу, гневно и угрожающе.

        И  в  толпе будто стукнуло  что-то разом во  все сердца,  --  произошло внезапное    движение.    Все    глаза  повернулись    туда  же,    а    итальянцы приподнимались на цыпочках, сжимая свои грязные, загорелые кулаки, вытягивая свои жилистые руки.

        А город,  объятый тонкою мглою собственных  испарений,  стоял спокойно, будто тихо дыша и продолжая жить своею  обычною, ничем  невозмутимою жизнью. По  площади тянулись  и  грохотали вагоны,  пыхтел  где-то в туннеле быстрый поезд... Ветер нес  над площадью пыльное  облако.  Облако это,  точно лента, пронизанная  солнцем,  повисло  в  половине  огромного  недостроенного дома, напоминавшего вавилонскую  башню. Вверху среди лесов  и настилок копошились, как  муравьи, занятые  постройкой рабочие,  а снизу  то  и  дело  подымались огромные тяжести... Подымались, исчезали в облаке пыли и опять плыли сверху, между  тем  как  внизу  гигантские  краны  бесшумно    ворочались    на  своих основаниях, подхватывая все новые  платформы с глыбами кирпичей и гранита... И на все это светило яркое солнце веселого ясного дня

        В груди лозищанина подымалось что-то незнакомое, неиспытанное, сильное. В  первый еще раз  на  американской  земле он стоял в толпе  людей,  чувство которых ему было понятно, было в то же время и его собственным чувством. Это нравилось ему, это его как-то странно щекотало, это его подмывало на что-то. Ему  захотелось еще большего,  ему захотелось,  чтобы  и его  увидели, чтобы узнали и его историю, чтобы эти люди поняли, что и он их понимает, чтобы они оказали ему участие, которое  он  чувствует теперь  к ним. Ему хотелось  еще чего-то  необычного, опьяняющего,  ему казалось, что сейчас будет что-то, от чего станет  лучше всем, и  ему, лозищанину, затерявшемуся, точно иголка, на чужой стороне.  Он не  знал, куда он  хочет  итти, что  он хочет  делать, он забыл, что у него нет языка и паспорта, что он бродяга в этой стране. Он все забыл и, ожидая чего-то, проталкивался вперед, опьяненный  после одиночества сознанием своего  единения с этой огромной массой  в каком-то общем чувстве, которое  билось  и  трепетало  здесь, как  море  в крутых берегах. Он как-то кротко улыбнулся, говорил  что-то  тихо,  но  быстро,  и  все  проталкивался вперед, туда, где под  знаменем стоял  человек, так  хорошо  понимавший  все чувства, так умело колыхавший их своим глубоким, проникавшим голосом...

          XXIII

        Совершенно неизвестно,  что

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту