Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

71

и клокотало что-то огромное и глухо стонало, жалуясь, что нет ему покоя от века до века...

        Поезд  продолжал боязливо  ползти  над бездной, мост  все  напрягался и вздрагивал,  туман клубился, как дым огромного пожара,  и, подымаясь к небу, сливался  там с  грядой дальних  облаков. Потом  вагон пошел  спокойнее, под колесами зазвучала твердая земля, поезд сошел с моста и потянулся, прибавляя ход,  вдоль берега.  Тогда стало вдруг светлее, из-за облака, которое стояло над всем пространством  огромного  водопада, приглушая его грохот, выглянула луна, и  водопад оставался сзади, а над водопадом все  стояла мглистая туча, соединявшая  небо и землю... Казалось, какое-то летучее чудовище  припало  в этом месте  к  реке  и впилось  в  нее  среди  ночи,  и ворчит, и  роется, и клокочет...

        Детройт остался  у Матвея в  памяти только тем, что железная дорога как будто  вся целиком отделилась от земли и вместе с рельсами и поездом поплыла по воде. Это было  уже следующей  ночью, и на другом берегу реки на огромном расстоянии разлегся город и  тихо пламенел и сверкал синими, белыми, желтыми огнями. Потом поезд пронесся утром  мимо Чикаго. На правой стороне чуть не в самые рельсы ударяла синяя волна Мичигана -- огромного, как море, и пароход, шедший прямо к берегу, выплывал из-за водного горизонта, большой и странный, точно он  взбирался на водяную  гору...  Еще несколько  часов  вдоль берега, потом Мильвоки -- и дорога отклонилась к западу...

        Города становились меньше и проще, пошли леса  и речки, потянулись поля и плантации кукурузы... И по мере того, как местность изменялась, как в окна врывался вольный ветер полей и лесов, Матвей  подходил к окнам все чаще, все внимательнее  присматривался    к  этой  стране,  развертывавшей  перед  ним, торопливо и мимолетно, мирные картины знакомой лозищанину жизни.

        И  вместе  с  тем,  понемногу и  незаметно,  застывшая во  вражде  душа оскорбленного  и загнанного человека начинала как будто таять. В одном месте он  чуть  не  до  половины  высунулся  из  окна,  провожая  взглядом  быстро промелькнувшую пашню, на которой мужчины и женщины вязали снопы  пшеницы.  В другом, опершись на сапы и кирки,  смотрели  на  пробегающий поезд  крепкие, загорелые  люди, корчевавшие пни поваленного  леса. Матвею была знакома  эта работа  --  и ему хотелось бы выскочить из вагона, взять в  руки  топор  или кирку и показать этим людям, что он, Матвей Лозинский, может сделать с самым здоровым пнищем.

        Но поезд все звонил и летел, сменяя картину за картиной.  Грустные  дни чередовались  с  еще  более грустными ночами.  И  по  мере того, как природа становилась доступнее,  понятнее и  проще, по мере того, как душа лозищанина все более оттаивала и  смягчалась, раскрываясь  навстречу  спокойной красоте мирной и понятной ему жизни; по мере того, как в нем, на месте тупой вражды, вставало сначала любопытство, а потом удивление и тихое смирение, -- по мере всего этого и наряду со всем этим его тоска становилась все острее и глубже. Теперь он чувствовал, что и ему нашлось бы место в этой жизни, если бы он не отвернулся сразу от этой страны, от ее людей, от ее города, если б он оказал более  внимания к ее  языку и обычаю,

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту