Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

88

еще что-то, что манило его и манит, но что это такое  -- он решительно не мог бы ни сказать, ни  определить  в собственной  мысли... Но  было  это глубоко,  как  море, и заманчиво, как дали просыпающейся жизни...

          XXXIII

        Наша правдивая история близится к  концу. Через некоторое время,  когда Матвей несколько  узнал язык, он  перешел  работать на ферму к дюжему немцу, который,  сам  страшный  силач, ценил  и  в  Матвее  его  силу. Здесь Матвей ознакомился  с  машинами,  и  уже  на  следующую  весну  Нилов, перед  своим отъездом,  пристроил его в  еврейской колонии инструктором. Сам Нилов уехал, обещав написать Матвею после приезда.

        О жизни Матвея в колонии, а также историю американской жизни Нилова мы, быть может, расскажем в другой раз. А теперь нам придется досказать немного. Статья  "Дэбльтоунского  курьера"  об  окончании  похождений  "дикаря"  была перепечатана в  нескольких газетах  преимущественно провинциальных  городов, недовольных  "кичливостью"  нью-йоркцев, впавших  в  данном случае  в  такую грубую  ошибку.  Нью-йоркские  газеты  обмолвились о  ней  лишь  краткими  и довольно сухими извлечениями фактического свойства, так как  в  это время на поверхности политической  жизни  страны появился  один из  крупных вопросов, поднявших  из  глубины  взволнованного  общества  все принципы  американской политики...  нечто вроде бури, точно вихрем унесшей  и  портреты "дикаря", и веселое  личико мисс Лиззи, устроившей родителям сюрприз, и многое множество других знаменитостей, которые,  как  мотыльки,  летают на солнышке газетного дня, пока их не развеет появление на горизонте первой тучи.

        О Матвее и его истории скоро забыли, и ни Дыма,  ни Анна не узнали, что он  очутился  в  Дэбльтоуне  и  потом  перешел в колонию, что  здесь  он был приписан  к  штату и  подавал  свой  голос,  после  мучительных колебаний  и сомнений (ему  все вспоминалась история  Дымы в Нью-Йорке). И понемногу даже лицо его изменялось, менялся взгляд,  выражение лица, вся  фигура.  А в душе всплывали новые мысли о людях, о порядках, о вере, о жизни, о боге, которому поклоняются, хотя и разно, по  всему лицу  земли,  о  многом, что никогда не приходило  в  голову в Лозищах.  И  некоторые из этих мыслей становились все яснее и ближе...

        А  Анна все жила в том же доме под No 1235,  только  барыня становилась все менее довольна  ею.  Она  два  раза  уже сама  прибавляла ей  плату,  но "благодарности" как-то  не  видела.  Наоборот,  у Анны  все больше  портился характер,    являлась      беспредметная      раздражительность    и      недостаток почтительности.

        -- Что  делать...  правду говорят, что это здесь в воздухе, --  говорил муж старой барыни, а изобретатель, все сидевший над чертежами и  к  которому старая барыня обращалась иногда с жалобами, зная его влияние на Анну, только пожимал плечами.

        -- Я  теперь далек  от всего  этого,  -- говорил он,  -- но когда-то... одним  словом,  я  думаю,  что  ей просто  хотелось бы... собственной  своей жизни... Понимаете ли вы: собственной своей жизни...

        -- Скажите, пожалуйста, -- отвечала барыня  с искренним изумлением.  -- Не  обязана  ли  я ей  доставлять,  кроме  десяти долларов, еще  собственную

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту