Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

31

минуты здесь имел пребывание мрачный Лавровский.  Он  обыкновенно или  сидел на  лавочке, спрятав лицо в  ладони и  раскидав свои длинные волосы,  или ходил из угла в угол быстрыми шагами. От этой фигуры веяло чем-то тяжелым и мрачным, чего не выносили мои нервы.  Но остальные сожители-бедняги давно уже свыклись с  его странностями.  Генерал  Туркевич  заставлял его  иногда  переписывать набело сочиняемые самим Туркевичем прошения и кляузы для обывателей или же шуточные пасквили,  которые потом развешивал на фонарных столбах.  Лавровский покорно садился за  столик в  комнате Тыбурция и  по  целым часам выводил прекрасным почерком ровные строки. Раза два мне довелось видеть, как его, бесчувственно пьяного,    тащили  сверху  в  подземелье.  Голова  несчастного,  свесившись, болталась из  стороны  в  сторону,  ноги  бессильно тащились  и  стучали  по каменным ступенькам,  на лице виднелось выражение страдания,  по щекам текли слезы.  Мы с Марусей,  крепко прижавшись друг к другу, смотрели на эту сцену из  дальнего  угла;  но  Валек  совершенно свободно шнырял  между  большими, поддерживая то руку, то ногу, то голову Лавровского.

        Все,  что на  улицах меня забавляло и  интересовало в  этих людях,  как балаганное представление,-  здесь,  за кулисами, являлось в своем настоящем, неприкрашенном виде и тяжело угнетало детское сердце.

        Тыбурций пользовался здесь  непререкаемым авторитетом.  Он  открыл  эти подземелья,  он  здесь  распоряжался,  и  все  его  приказания  исполнялись. Вероятно,  поэтому именно я не припомню ни одного случая,  когда бы кто-либо из этих людей,  несомненно потерявших человеческий облик, обратился ко мне с каким-нибудь  дурным  предложением.  Теперь,  умудренный прозаическим опытом жизни, я знаю, конечно, что там был мелкий разврат, грошовые пороки и гниль. Но  когда эти  люди и  эти  картины встают в  моей памяти,  затянутые дымкой прошедшего, я вижу только черты тяжелого трагизма, глубокого горя и нужды.

        Детство, юность-это великие источники идеализма!

        Осень все  больше вступала в  свои права.  Небо все чаще заволакивалось тучами,  окрестности тонули в туманном сумраке; потоки дождя шумно лились на землю, отдаваясь однообразным и грустным гулом в подземельях.

        Мне стоило много труда урываться из  дому в  такую погоду;  впрочем,  я только старался уйти незамеченным; когда же возвращался домой весь вымокший, то  сам  развешивал платье  против  камина  и  смиренно ложился  в  постель, философски отмалчиваясь под  целым  градом  упреков,  которые лились из  уст нянек и служанок.

        Каждый раз,  придя к  своим друзьям,  я замечал,  что Маруся все больше хиреет.  Теперь она  совсем уже  не  выходила на  воздух,  и  серый камень - темное,  молчаливое  чудовище  подземелья -  продолжал  без  перерывов  свою ужасную работу, высасывая жизнь из маленького тельца. Девочка теперь большую часть времени проводила в постели, и мы с Валеком истощали все усилия, чтобы развлечь ее и позабавить, чтобы вызвать тихие переливы ее слабого смеха.

        Теперь,  когда  я  окончательно сжился с  "дурным обществом",  грустная улыбка Маруси стала мне почти так же дорога, как улыбка сестры; но тут никто не ставил мне вечно на вид

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту