Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

11

пойду!

            Разнесу ли я, разнесу ли я

            Стены каменны,--

            Разнесу!

            Кузнецов лихих, весь искусный люд

            Я к себе в Москву

            Заберу!

            А всю земщину-деревенщину

            По святой Руси

            Размечу! {*}

            {* Песня подлинная; записана в Балахнинском уезде в 20-х годах и напечатана в "Нижегор. губ. ведомостях" (1887, No 22).}

           

            Смысл песни был, конечно, ясен. Это московский князь идет под Новгород и похваляется разнести каменные стены... Балахна и Городец, и многие места по Волге, и угрюмая Кама, и дикая Вятка, и вологодские леса, и тихие архангельские реки видели у себя новгородских насельников, и даже среди простого народа до сих пор живы предания о грозе, разметавшей из Великого Новгорода земщину-деревенщину, опальных бояр и зольных посадских людей...

            "Уж я вольницу-своевольницу", -- продолжает московский князь,--

           

            Смертью лютою

            Показню!

            Я крамольников-своевольников

            В омутах-реках

            Потоплю!

            Не звонить тебе, не звонить тебе,

            Буйный колокол,

            Не звонить...

            Буйный колокол...

            Не звонить...

           

            Алымов смолк и довольно долго сидел, опустив голову на руки. Повидимому, песня была кончена, но я все стоял под обаянием глубокой и искренней тоски, прозвучавшей при последних словах в голосе странного певца... Точно в самом деле с кидающею в дрожь непосредственностью живого ощущения из темноты волжской ночи, из шума валов и шороха невидных лесов встал этот умерший отголосок исторического стона и несется, как призрак, за бегущим в темноте пароходом...

            В угловой каюте, направо, в окне, совсем низко уставившемся в Алымова, шевельнулась и затем осторожно отодвинулась занавеска. Так как окно было под прямым углом, то мне было видно, как в нем мелькнуло женское лицо с темными, густыми, беспорядочно распущенными волосами. Но Алымов сидел в полоборота и ничего не видел. Он опять провел руками по лбу и волосам, -- и мне показалось, когда он запел опять, что это уже другая песня, -- столько в ней было мягкой жалости и тоски, в противоположность похвальбе и угрозе предыдущей. Но мотив оставался тот же:

           

            Ах, по Волге ли, ах, по реченьке

            Плывет стружок,

            Плывет...

            В той ли лодочке, как лебедушка,

            Красна девица

            Слезы льет...

           

            Кто-то опять мягко, ласково и задушевно утешает плачущую:

           

            Эх, не плачь-ка ты, не горюй-ка ты,

            Красна девица,

            Перестань!

            Будем соль варить, торговать зачнем,

            Лихо-весело

            Заживем!

            Лихо-весело заживем!

           

            Какая-то горькая удаль, которую, вероятно, и искал недавно Алымов в хоре, теперь звучала ясно, сильно и полно в его негромкой песне. И тотчас опять только тоска и слезы... Это, должно быть, отвечает плачущая девушка:

           

            Ах, и золото, ах, и серебро,

            Золота казна

            Нипочем...

            Золота казна нипочем,

            Коли волюшку свою вольную

            Не воротим мы,

            Не вернем...

           

            -- Не вернем!.. не вернем, -- еще несколько раз тихо повторил Алымов, все ниже опуская голову и опять возвращаясь

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту