Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

42

а за подол держались озябшие дети. Когда Тит бывал со мною, он подзывал детишек и наделял их скромными гостинцами, но я уже не мечтал о том, что мы скоро сделаем и эту семью счастливой. Что такое счастье?.. Пустое слово... Жизнь для самых якобы счастливых -- только обман. Стоит ли думать о мелких деталях, когда вся картина фальшива и не стоит внимания...

            Порой мне невольно вспоминался Лермонтов:

           

                                                    А жизнь, как посмотришь с холодным

                                                                                                                                    вниманьем вокруг,

                                                    Такая пустая и глупая шутка!..

           

            Нет, это еще слишком красиво. Лермонтов не мог чувствовать всей правды, и его "холодное вниманье" было для меня слишком эффектно...

            Порой я подолгу засиживался в беседке. Ноги у меня коченели, пальцы рук теряли способность сгибаться; ощущение холода пронизывало меня насквозь, смешиваясь с тем внутренним холодом, который лежал в глубине души. Зубы стучали, весь я дрожал, съеживался и казался себе таким маленьким, жалким и ничтожным, как последняя озябшая собачонка. И когда я в эти минуты вспоминал о прежних гордых мечтах, то в темной беседке я слышал свой собственный смех, такой странный и жалкий, что мне становилось жутко: казалось, кто-то другой смеется здесь надо мною...

            Однажды, когда я забылся таким образом, в беседку вошел встревоженный Тит. Я понял: он боялся за меня. Он думал, что меня "тянет" к рельсам, и не решался высказать это прямо.

            -- Нет, брат, этого нет,-- сказал я, вставая ему навстречу.

            -- Чего?

            -- Ну, ты знаешь... Конечно,-- ничего удивительного не было бы. Жизнь, Титушка, "как посмотришь с холодным вниманьем..."

            В это время подошел пассажирский поезд. Он на минуту остановился; темные фигуры вышли на другом конце платформы и пошли куда-то в темноту вдоль полотна. Поезд двинулся далее. Свет из окон полз по платформе полосами. Какие-то китайские тени мелькали в окнах, проносились и исчезали. Из вагонов третьего класса несся заглушённый шум, обрывки песен, гармония. За поездом осталась полоска отвратительного аммиачного запаха...

            -- Пахнет человеком,-- сказал я Титу, когда поезд исчез. И потом, положив ему руку на плечо, я сказал: -- Это, брат, своего рода прообраз. Жизнь... Можно ехать в духоте и вони дальше или идти, как вон те фигуры, в темноту и холод... Или, как Урманов, -- остаться на рельсах.

            -- Ах, Потапыч,-- с тоской сказал Тит.

            -- Не беспокойся, Титушка. Я не делаю выбора. По-моему, все одинаково скверно. Смерть, брат,-- вывод из жизни. Прежде она мне часто казалась прекрасна... Теперь... Ну, пойдем...

            Тит глубоко вздохнул и опять сказал фразу, которую я уже раз слышал сквозь сон:

            -- Ах, Потапыч, Потапыч! Вот до чего доводит философия...

            -- То есть понимание,-- хочешь ты сказать,-- возразил я.-- Это, брат, штука не произвольная... Попробуй вот, нарочно, скажи себе мысленно "дважды два" и запрети мозгу ответить "четыре". Если бы тебе грозили смертью,-- все-таки не удержаться. Мозг сам скажет "четыре" с точностью машины... Помнишь Галилея? У него требовали, чтобы он отрекся от истины, которая для него

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту