Короленко Владимир Галактионович
(1896—1988)
Очерки
Публицистика

1

      II

           

            Ближайший мой сосед беззаботно спал, предоставив мне устраиваться, как знаю, у него в ногах. Напротив один пассажир тоже лежал, другой сидел у окна... Они продолжали разговор, начатый ранее...

            -- Положим, -- говорил лежащий, -- я тоже человек без суеверий... Однако все-таки... (он сладко и протяжно зевнул) нельзя отрицать, что есть еще много, так сказать... ну одним словом -- непознанного, что ли... Ну, положим, мужики... деревенское невежество и суеверие. Но ведь вот -- газета...

            -- Ну, что ж, газета. То суеверие мужицкое, а это газетное... Мужику, по простоте, является примитивный чорт, с рогами там, огонь из пасти. И он дрожит... Для газетчика это уже фигура из балета...

            Господин, допускавший, что есть "много непознанного", опять зевнул.

            -- Да, -- сказал он несколько докторально, -- это правда: страхи исчезают с развитием культуры и образованности...

            Его собеседник помолчал и потом сказал задумчиво:

            -- Исчезают?.. А помните у Толстого: Анне Карениной и Вронскому снится один и тот же сон: мужик, обыкновенный мастеровой человек, "работает в железе" и говорит по-французски... И оба просыпаются в ужасе... Что тут страшного? Конечно, немного странно, что мужик говорит по-французски. Однако допустимо... И все-таки в данной-то комбинации житейских обстоятельств от этой ничем не угрожающей картины веет ужасом... Или вот еще у Достоевского в братьях Карамазовых... там есть наш городской чорт... Помните, конечно...

            -- Н-нет, не помню... Я ведь, Павел Семенович, преподаватель математики...

            -- А, да... Извините... я думал... Ну, я напомню: это, говорит, был какой-то господин или, лучше сказать, известного сорта русский джентльмен лет уже не молодых, с проседью там, что ли, в волосах и в стриженой бородке клином... Белье, длинный галстух, в виде шарфа, все, говорит, было так, как у всех шиковатых джентльменов, но только белье грязновато, а галстух потертый. Словом -- "вид порядочности при весьма слабых карманных средствах".

            -- Ну, какой же это чорт? Просто проходимец, каких много,-- сказал математик.

            -- То-то вот и есть, что много... Это и страшно... И именно потому страшно, что так обыкновенно: и галстучек, и манишка, и сюртучок... Только что потертые, а то бы совсем, как и мы с вами...

            -- Ну, это что-то, Павел Семеныч... это, извините, какая-то у вас странная философия...

            Математик слегка как будто обиделся. Павел Семенович повернулся к свету, и мне стало ясно видно его широкое лицо с прямыми бровями и серыми задумчивыми глазами под крутым лбом.

            Оба помолчали. Некоторое время слышался торопливый стук поезда. Но затем Павел Семенович заговорил опять своим ровным голосом.

            -- На N-ской станции подошел я, знаете, к локомотиву. Машинист человек отчасти знакомый... Хронически сонный субъект, даже глаза опухшие.

            -- Да? -- спросил собеседник равнодушно и не скрывая этого равнодушия.

            -- Положительно... Явление, конечно, естественное. Тридцать шесть часов не спал.

            -- М-м-да-а... Это много...

            -- Я вот и думаю: мы заснем... Поезд летит на всех парах... А правит им человек некоторым образом совершенно

 

Фотогалерея

Korolenko 17
Korolenko 16
Korolenko 15
Korolenko 14
Korolenko 13

Статьи
















Читать также


Повести и Рассказы
Поиск по книгам:


Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Короленко?


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту